Анархизм и психология

Dennis Fox, “Anarchism and Psychology”, public translation into English from English More about this translation.

Translate into another language.

Краткий обзор

Многие анархисты относятся с подозрением к "психологии" и уделяют недостаточно внимания психологии, как дисциплине, и отстроняются от неё, за её индивидуалистическое фокусирование. Тем не менее, психологические предположения о власти, иерархии, сотрудничестве и подобных динамиках, лежат в основе критики этатизма и капитализма, форм прототипных усилий по преобразованию общества, осознав это, люди смогут легче достичь самостоятельности и взаимопомощи. В то же время, личностные и межличностные потрясения часто мешают этим попыткам. Задача состоит в том, чтобы определить, какие аспекты психологического исследования и психотерапии, особенно критической психологии и расширеной гуманистической психологии и радикального психоанализа, могут помочь бороться анархистам одновременно с личным и политическим.

Ссылаясь на слияние в каждом из нас внутренних и внешних сил, Густав Ландауэр писал, что "Государство является условием, определяющим отношения между людьми, форму человеческого поведения; мы разрушим его, создавая другие отношения, поступая различным образом" (Ландауэр, 1910, цитируется в Бубере, 1958, стр. 46). Как и все мировоззрения, анархизм включает предположения о человеческой природе и человеческом обществе, которые объясняют, как мы будем действовать и, как мы думаем о том, как мы должны поступать. Эта "Психология на каждый день" (Джонс и Элкок, 2001) помогает нам понять наше собственное и чужое поведение, формирует наши понимание, какое общество является желаемым и возможным. Стать частью анархистской политической культуры (Гордон, 2005), часто означает замену старых предположений новыми. Тем не менее, несмотря на значимость психологических предположений о взаимных связях между личным и политическим, остается неясным, в какой степени любая из различных ориентаций психологии - академическая дисциплина, терапевтическая специальность, психоаналитическое понимание или силы распространенной культуры - могут помочь продвижению освобождения и объеденения.

Анархизм и психология содержат множество тенденций, с незначительно схожим пониманием определений, происхождений, методов, возможностей или целей. Анархисты, не только анархо-академики, обсуждают вопросы что такое анархизм, как и когда он начался, к чему он стремится, как реализовать эти идеи правильно и, особенно академики, заменит ли пост-анархизм старую систему. Психология имеет сопоставимые вопросы: Важнее ли сосредотачиваться на разуме или поведении? Это должна быть наука и, если да, то какая? Значит ли это искать общие закономерности поведения или лучше осмыслять индивидуально, в зависимости от контекста? Эти параллельные дебаты имеют последствия для продвижения анархизма и для определения, чьим интересам может служить психология.

Критика анархизма неизбежно проникает в психологическую область. Анархисты в целом выступают за такие ценности, как сотрудничество и взаимная помощь, самоуправление и участие, спонтанность и освобождение. Неиерархическое общество, мы верим, поможет людям удовлетворить подвижность и, иногда, конфликтующие потребности в автономии и взаимности, не повреждая других в процессе (Fox, 1985, 1993a). Мы знаем, что элита власти зависит не только от подавления радикальных движений, но также от неправильного направления нас в сторону карьеризма, консьюмеризма, националистических и других идеологически удобных путей, которые жертвуют автономией или взаимностью, а часто обоими. Это работает, в основном, за счет доминирующих институтов - образования, религии, средств массовой информации, закона, психотерапии - что интериозировано и распространено в конкретные виды человеческой природы и обществе.

Чтобы было понятно: я не говорю, что эти темы только психологические, или то, что говорят психологи, более важно, чем то, что говорят другие. Поскольку взаимодействие между личностью и сообществом - "центральная проблема, возможно, во всех социальных теориях" (Amster, 2009, стр. 290), наиболее продуктивный подход - междисциплинарный.

Я также понимаю, что слишком много психологизации отвлекает внимание от политической работы. Последняя тенденция - "позитивной психологии" - в основном, еще один соблазн изменить наше мышление, а не наш мир (Ehrenreich, 2009). Я согласен с Зерзаном (1994), который отметил, что "В Психологическом обществе, социальные конфликты всех видов автоматически смещаются на уровень психических проблем, для того, чтобы они могли быть отнесены на личность в качестве личной проблемы" (стр. 5) , И с Сакольским (2011):

Человеческий толчок к взаимопомощи с течением времени задохнулся в отупляющей индустрии, которая профессионально обращает в свою веру от имени аполитичной позитивистской психологии. Акцент последней - это обвинение себя за собственное отчуждение и угнетение, что подкрепляется нашими повседневными отношениями взаимного согласия, когда нас постоянно поощряют быть "реалистичным", поступать в соостветствии с программой, перестать ныть, употреблять антидепресанты, при необходимости, и, ради бога, быть оптимистичным. (стр. 10)

Кроме того, я не обращаю внимания на роли психологов, как органов пропогандирующих обычные западные ценности, агентов государств и корпоративной власти среднего класса. Это грязная история, от разведки и личностного тестирования, которые классифицирует людей по бюрократическому социальному контролю, умиротворяющая заключенных, работников, психически больных, студентов и женщин, психологической манипуляцией, начиная от распространения искаженных моделей нормальности в рекламных корпоративных продуктов до допроса заключенных в Гуантанамо (Герман, 1995; Тайсон, Джонс, и Элкок, в печати). Психотерапевты обычно используют медикализированные (превращающие в болезнь) диагнозы, созданные психиатрами, востребованные страховыми компаниями, а иногда и явно предназначены для общественного контроля. "Оппозиционно-вызывающее расстройство", например, связано с диагнозом «Анархия», которое Бенджамин Раш, «отец американской психиатрии», подписавший декларацию о независимости, использовал при сопротивлении федеральным органам, как "избыток страсти к свободе" представляющий собой "форму безумия" (Levine, 2008).

Несмотря на наличие анархистских психологов (например, Хомского, 2005; Кромби, 2008; Эрлиха, 1996; Фокса, 1985, 1993a; Гудмана, 1966/1979; Сарасона, 1976; Варда, 2002), дисциплина остается неоднозначной. Может быть это не удивительно, что анархисты так редко обращаются к ней (психологии), даже если они используют психологические понятия и говорят о человеческой природе. Мало кто из 28 глав в Современных Анархистских Исследованиях (Амстер и др., 2009) , например, упомянул психологию, которая не появляется в содержании; ни один из 34 авторов не идентифицируется как психолог. Анархистская Образовательная Сеть в списке литературы отмечает - "психология потенциально имеет много чего, что можно предложить анархизму (и наоборот!)", но списки литературы по психоанализу требуют гораздо больше работы, чем по психологии, много из них старые и с информацией не на английском языке (anarchist-studies-network.org.uk). Я нашел ссылки только на одну книгу с анархизмом и психологией в названии (Хамон, 1894). Случайно исключая, в том числе, недавние обращения к экопсихологии (Heckert, 2010; Родос, 2008), там было мало систематических обращений к потенциальным связям.

Как уже отмечалось, с другой стороны, анархисты регулярно приводят психологические аргументы, часто параллельно как с марксистскими, так и ситуационистскими (Дебор, 1967; Ванненгейм, 1967). Это справедливо в отношении для Кропоткина, Эммы Голдман и других классических анархистов, это верно и сегодня. У Ландауэра: "Люди не живут в государстве. Государство живет в людях" (цитируется по Соколовскому 2011 г., стр. 1). У Голдман: «Проблема, которая стоит перед нами сегодня и является проблемой ближайшего будущего - решить, как быть самими собой и одновременно в единстве с другими, глубоко чувствовать со всеми людьми и по-прежнему сохранять свои характерные качества" (цитируется в Шукаитис, 2008, стр. 12). Подчеркивая "личные и психологические аспекты жизни", ранние женщины-анархисты настаивали, что "изменения личных аспектов жизни, таких, как семья, дети, секс, следует рассматривать как политическую деятельность" (Лидэр, 1996, стр. 143). Спустя столетие, Мильштейн (2009) говорит, анархизм: "только политическая традиция, которая последовательно сцепилась с напряженностью между индивидом и обществом" (стр. 92), чьи цели: "изменить общество для того, чтобы также изменить себя" (стр. 12). Для Сальмона (2010): "Легко одновременно говорить о сложных системах и забыть о сложном себе. Это не о помещении одного выше другого (индивидуального и общественного), но понимание, что они должны идти рука об руку, чтобы быть по-настоящему революционными"(стр. 13). Гордон (2005) также настаивает, что преобразование начинается сейчас:

Анархизм является уникальным среди политических движений, подчеркивая необходимость реализовывать свои желаемые социальные отношения внутри структур и практик самого революционного движения. Пока прототипная политика может выглядеть как форма «конструктивного» прямого действия, в ответ анархисты предлагают социальные отношения, лишенные иерархии и господства, предлагают взять ответственность на себя за их строительство. (стр. 4)

Всё же это проблема. Несмотря на то, что мы хотим жить по анархистским ценностям сегодня, ни один из нас не вырос обучаясь, как это делать. Барклай (1982) писал, что "отдельные члены [анархистских осознанных общин] ... были выращены в культурных традициях и ценностях государства и существует большое затруднение освободить себя от их вредного воздействия" (стр. 103 ). "Напряженность в анархистской теории между политическим и личным" (Де Леон и Любовь, 2009, стр. 162) означает, "что будет постоянная борьба, чтобы найти баланс" (Мильштейн, 2009, стр. 15).

Недавние штуки, которые противостоят ограничениям власти в движении, фокусирующемся на пути: каким образом модели господства в обществе влияют на взаимоотношения внутри него - раскрывают динамику расистского, сексистского, эйджистского или гомофобного поведения и ставят вопрос: почему руководящие позиции в активистских кругах, как правило, заняты чаще мужчинами, чем женщинами, чаще белыми , чем не белыми и чаще дееспособными людьми, чем людьми с ограниченными физическими возможностями. (Гордон, 2008, стр. 52)

Противостоя этим трудностям, иногда мы сомневаемся. Сталкиваясь лицом с тем, что там много нужно сделать, иногда мы соглашаемся просто потреблять, оставаясь достаточно способными для работы в определенный момент, а не развивать личные, межличностные и коллективные навыки анархистского общества, которое может когда-нибудь способствовать более естественному развитию этих навыков. Мы знаем, что ориентация на себя - наши взаимоотношения, потребности, чувства, желания, неприятности, важные и не значительные - могут стать предметом обеспокоенности, изолирования, нарциссизма. Мы сопротивляемся индивидуалистическим решениям. Тем не менее, если мы поймем наши потребности и желания лучше - откуда они берутся, почему они у нас есть, как их удовлетворить, как мы могли бы изменить их - и если мы научимся более эффективно взаимодействовать, то наши жизненные ситуации смогут быть более удовлетворенными, наши отношения более полноценными, наша работа станет более сносной и наши сообщества и политические проекты более успешными. У анархистов есть хороший смысл, мне кажется, что жизнь будет свободна от конкурентоспособности, собственничества, ревности и господства, открывая себя освобождению, спонтанности и радости. Но решение отличаться не делает нас разными. Избавление из собственной жизни вредных привычек, испорченных потребностей и скомканых эмоций не так-то просто.

Было бы полезно, если поле психологии было союзником, а не врагом, хотя анархизм, возможно, имеет гораздо больше, что предложить психологии, чем наоборот. Тем не менее, все большее число критических психологов (Фокс, Прилельтенский и Остин, 2009) готовы, как Сакольский (2011 г.) и Зерзан (1994), взрывать идеологическую роль психологии, пока занимаются исследованиями, преподаванием и альтернативными терапиями. Критическая психология более маргинальна, чем её коллеги в других областях и, вероятно, будет оставаться таковой (Паркер, 2007), ее приверженцы больше марксисты или даже либералы, чем анархисты (Fox, в печати), но она остается более исправляющим пространством для продвижения трёх анархистских проектов, описанных Гордоном (2009): "делегитимация, прямое действие (как разрушительная, так и созидательная) и сети" (стр 253). В следующем разделе я опишу три области для продвижения анархизма, со смешанными воздействиями: клинической психологии в качестве терапевтической профессии, социальной психологии, как технологии, производящей знания и потомство гуманистической психологии и радикального психоанализа.

Основные важные моменты

Мэйнстримная психологи иногда бориться с полезными концепциями, упуская некоторые моменты. Напряжение между индивидуальностью и взаимностью особенно важно. Предполагаемый дуалистической раскол между собой и другими это стандартная плата, с точки зрения, например, организации/сообщества, независимости/взаимозависимости, автономии/психологических чувств сообщества. Теоретики личности рассматривают, как обстоятельства - семья, друзья, школа и т.д. - влияют на рост от самофокусированого ребенка к социализированному взрослому и, как различные общества производят личностей, в которых они нуждаются. Социальные психологи создают слоган взаимодействия между "личностью" (например личность, эмоции, убеждения) и "окружением" (присутствие других, конфигурации помещения, воспринимаемые нормы), хотя основные взгляды на "окружение", как правило, исключают общество, культуру и историю (Толмен, 1994).

Эти противоречия и взаимодействия являются центральными для анархистской мысли, в которой признается неотделимость и взаимность между личными и социальными изменениями, а также трудности в попытке одновременных изменений. Анархисты "признают это самостоятельное жонглирование общества, как часть человеческого состояния" (Мильштейн, 2009, стр. 14). "Решения, в соответствии с образом жизни, такие как приседания или близкие открытые отношения, подтолкнули анархистов признать, что потенциал радикальных действий в образе жизни может освобождать наши умы от репрессивных социальных норм" (Де Леон и Любви, 2009, стр. 161). Потому что "задача анархистов не воспроизвести новое общество, но понять, насколько возможно в настоящем времени, альтернативу обществу" (Гордон, 2005, стр. 12), все сферы призвать к борьбе.

Личное - это политическое, но это и экономическое, а также социальное и культурное. Борьба вокруг вопросов ухаживания и работы по дому, задач на каждый день - это не только личные вопросы, не связанные с более широким политическими и экономическими вопросами, они так же являются ежедневными проявления этих больших процессов (социальных). Осознание их (личного и политического) взаимодействия, а также взаимодействия сомнительной динамики власти дома, в школе, офисе, больнице и других пространствах общественной жизни, является важным шагом. (Шукаитис, 2008, стр. 5)

Сальмон (2010) утверждал, что "Если наши личные отношения используются, чтобы держать нас в соответствии с нынешней системой, то бросить вызов основе наших отношений - является частью решения политического тупика, который постоянно пытается заставить нас подчиниться"(стр. 13). Гордон (2010) высказал аналогичную точку зрения:

Это иногда называют "префигуративной политикой". Так что имеет смысл для анархистов, которые критикуют человеческие и не человеческие отношения, эксплуатацию животных, пытаться жить таким образом, чтобы стремится отменить эту эксплуатацию, например, избегая продуктов животного происхождения (а также агитации и использование прямых действий против лабораторий, скотобоен, птицефабрик и т.д.). Точно так же, анархисты, которые критикуют моногамию, например из феминистской точки зрения, должны искать пути, чтобы жить по-другому в настоящее время, практикуя полиамурность. (Гордон, 2010)

Или как писал ситуационист Рауль Ванейгем (1967) : "Люди, которые говорят о революции и классовой борьбе, не обращаясь явно к повседневной жизни, не понимают, что это подрывает любовь и то, что является положительным в отказе от ограничений, слова таких людей ничего не стоят».

Психология, как терапевтическая профессия

Когда большинство людей думают о психологии, они имеют в виду терапию: клинические психологи, психиатры, социальные работники, консультанты, которые помогают решить трудности "психического здоровья". Они могут считать, что психология основывается на Зигмунде Фрейде или, что психология и психоанализ в значительной степени то же самое, а не "две дисциплины с очевидным граничным спором" (Тайсон и др., В печати, стр. 184-185). Большинство клинических студентов-психологов изучают различные способы, чтобы понять психическое здоровье и болезни - в очень тяжелых условиях - а также методы терапии, основанные на конкурирующих школах мысли. Только некоторое, из того, что делают психотерапевты, напоминает советы, предложенные в популярных книгах по самопомощи в психологии, которые подразумевают, чтобы научить нас, как лечить себя.

Критические психологи противостоят наиболее распространенному подходу в психотерапии - помогать нам адаптироваться в неудовлетворительном мире, усваивать проблемы и решения и не признавать их социльной природы. Психология требовала быть наукой отдельной от философии в 19-ом веке в сопровождении социального дарвинизма, который воображал и требовал конкуренции, стремясь представить человеческую природу, как "собаки едят собак" в капиталистическом мире. Это предлагалось вместо оспаривания иерархии, патриархата и гонки привилегий. Психологи ХХ века, которые в итоге стали терапевтами, призывали людей исправлять себя, а не противостоять боссам, политическим элитам или, в более широком смысле, доминирующим институтам. И все же, сегодня, популярная терапия помогает нам действовать, повышая нашу уверенность и самоуважение и поддерживая наши отношения, поэтому мы можем доучиться в школе, попасть на работу вовремя, прожить еще один день, осваивать методы снижения стресса и игнорировать подозрения, что что-то вне нас может быть неправильно, даже если миллионы из нас имеют одинаковые "личные проблемы". Эти культурно распространеные клише стали частью нашей повседневной психологии, казалось бы, очевидны, естественны и правильны (Фокс и др., 2009).

Эти обобщения имеют важные исключения. Феминистские, марксистие, анархистские и другие критические и радикальные терапевты-психологи, психиатры и психоаналитики, такие как Альфред Адлер и Эрих Фромм - изучали связи между нашими эмоциональными состояниями, привычными формами поведения и обществом вокруг нас, отслеживая общие трудности в определенных культурных условиях. Радикалы чаще изучают психоанализ, который "как должное продолжает сознавание, что разум - это продукт социальной и культурной среды ... всегда преимущественно была критика культуры, чем психологии, особенно тех аспектов психологии, полагающихся на технологическое управление, а не концептуальное понимание"(Тайсон и др., в печати, стр. 178).

Особенно влиятельным среди радикалов был Вильгельм Райх (1942), чьи исследования взаимодействия между сексуальными репрессиями и фашизмом, способствовали появление вариантов анализа и терапии марксистским, феминистским и другим критическим традициям (Слоан, 1996; Толман, 1994), в том числе и анархистским (Комфорт , 1950; Перез, 1990). Райх следовал Отто Гроссу, раннему фрейдисту, который сбросил со счетов развитие анархистского психоанализа.

такие проблемы, как анти-авторитарное, нерепрессивное воспитание, освобождение от патриархальной, иерархической структуры в контексте семьи, брака, карьеры и т.д., эмансипации женщин, в частности, права человека на свободное решение о его/ее жизнь, особенно в отношении к наркотикам и эвтаназии и, наконец, вопросы о свободе личности в связи с социальными нормами и традициями. (Международный Отто Гросс Общество, 2009)

Гросс считал, что «тот, кто хочет изменить структуру власти (и производства) в репрессивном общества, должен начать с изменения этих структур в себе [так в оригинале] и искоренить власть, которая проникла в свое собственное внутреннее существо» (Зомбарт , 1991, цитируется в Heuer). Точно так же, 1970-е годы психиатр-соматерапевт Роберто Фрейре, в значительной степени основывался на Рейхе, принял анархистский подход в попытке "понять социально-политическое поведение индивидов, начиная с того, что происходит в их повседневной жизни" ("Соматерапия", 2010). Также с учетом социального контекста, из более экзистенциального направления, был вклад анархиста Пола Гудмена в гештальт-терапии (Перлз, Хеферлайн и Гудман, 1951).

Популярная психотерапия продолжает укреплять асоциальный, аполитичный adjustment-seeking индивидуализм. Когда психологи работают в тюрьмах, психиатрических больницах, школах, на заводах, военных и других учреждениях, которые ограничиваются людьми и формой их поведения, их работа переходит от нейтралитета к социальному контролю. Движение "анти-психиатрии" получает больше внимания, но психологи тоже работают в психиатрических больницах. В то же время, критические и радикальные психологи внесли свой вклад в борьбу, критикующую популярную психиатрию и психотерапию (П. Браун, 1973; Инглеби, 1980; Уильямс & Арриго, 2005).

Социальная психология, как знание производящая технологию

Социальная психология объясняет предпочитаемое представление, как наука, а не как терапевтическая профессия. Социальные психологи иногда делают исследования, которые терапевты могут использовать, но в основном они (исследования) колеблются гораздо шире, поиск универсальных принципов поведения предполагается независимо от времени и места. Почему мы должны кому-то помогать? Когда, вероятно, мы более или менее должны следовать приказам, сотрудничать или конкурировать, любить или ненавидеть? Как мы можем склонить людей переосмысливанию? Социальные психологи, как правило, используют экспериментальные методы для изучения поведения, которое мы обычно объясняем себе с помощью нашей усвоенной повседневной психологии; они утверждают, такое исследование необходимо, потому что наша "ежедневная психология часто неточна" (Джонс и Элкок, 2001, стр. 183), и только наука может раскрыть правду.

Будучи студентом, я отреагировал на программу либеральных реформ социальной психологии с наивным оптимизмом и личным любопытством. Но позже я вернулся в аспирантуру, погруженный в Израильскую утопическо-социалистическую систему кибуц (Хоррокс, 2009), анти-ядерное движение 1970ых годов (Эпштейн, 1993) и книги от Кропоткина (1902)до Букчина (1971, 1980, 1982). Я понял тогда, что социально-психологические исследования - на электростанциях, иерархии и власти, принятия решений и сотрудничества, отношений и сообщества - продемонстрировали преимущества "коммунальный индивидуальности" (Риттер, 1980) в "свободном обществе свободных людей" (Мильштейн, 2009, стр. 12). Другие тоже заметили; например, политический психолог Дана Уорд, куратор анархистских архивов, исследовала авторитаризм, групповую динамику и развитие политических концепций ("Политическая психология и анархизм", 2009, см также Гамильтон, 2008, истинная мотивация; Фокс, 1985 ). Но эта область не включает анархистское социальное психологическое видение увеличения автономии и кооперации.

Это было время, когда было больше воображения. На заре современной психологии, Августин Хамон (1894) выдвинул социальную психологию, которая

подчеркивала систематические, эмпирические исследования и распологала "проблематику" социальной психологии на стыке индивидуального и общественного уровня анализа.... Она твердо связана приверженностью к социальным движениям, выражающим анархо-коммунистические идеи с критикой переоценки понятий в социальных науках, криминологии, и т.д .; то есть, Хамон понимал социальные науки, как таковые, в качестве исключительно важных наук. (Афельбаум & Любек, 1983, стр 32; см. Также Любек и Афельбаум, 1982)

В 1967 году, Абрахам Маслоу, один из немногих теоретиков, который смотрел на анархизм, как модель (Fox, 1985) преподаваемого им курса под названием "Утопическая Социальная Психология". Эта модель направлена к "эмпирическим и реалистичным вопросам: насколько хорошо общество разрешает вопросы человеческой природы? Как хорошо человек разрешает вопросы природы общества? Что возможно и осуществимо? Что нет? "(Маслоу, 1971, стр. 212). Но сегодня социальная психология немного утопична или даже очень социальна, вместо этого сосредотачивается на том, что мы думаем о поведении, "как это ни парадоксально ... искать, как объяснить поведение в условиях индивидуальных, а не социальных и культурных факторов" (Джонс и Элкок, 2001, стр. 187). Там не много разговоров о экспериментировании с сообществом.

В моей собственной работе в подполье под названием "Психология и закон", анархистская позиция помогает анализировать обоснования правовой системы для своей собственной легитимности, которая по существу считает, что человеческая природа такая ужасная, что только закон позволяет нам выжить (Фокс, 1993a, 1993b, 1999). Анархисты не все согласны с человеческой природой - кто-то думает, что она очень хорошая, другие - хорошая или плохая, в зависимости от обстоятельств, кого-то, кажется, вообще не волнует, - но в целом мы не думаем, что законодатели, судьи, полицейские являются причиной того, что большинство людей в обычных обстоятельствах ведут себя разумно и прилично. Кроме того, в отличие от марксистов, которые, как правило, думают, что польза закона зависит от того, кто его контролирует, анархисты, как правило, отрицают власть законов независимо от того, кто является ответственным за соблюдение закона или объектом, на кого закон распространяется: судить поступки человека обобщенными абстрактных принципами, независимо от обстоятельств, стоящих перед конкретным человеком.


Гуманистическая психология, радикальный психоанализ и префигуративная политика.

Понимая, что терапия, самоанализ и книги самопомощи (Джастмэн, 2005; Зерзан, 1994) не приводят к социальным изменениям, анархисты, как правило, с подозрением относятся к ядру психотерапии, а также к гуманистическим подходам западной психологии, восточной философии и мистицизма нового времени, которые породили человеческий потенциал движения, где много работы производится над собой и отношениями происходящими сегодня. Хотя некоторые формы гуманистических идей и мыслей нового времени требуют взаимодействия с движениями социальных изменений (Маклафлин & Дэвидсон, 2010; Розенберг, 2004; Атлас, 1979), слишком многие участники настаивают на том, что единственный способ изменить мир - это работать только над собой. Капиталисты, конечно, с радостью продают нам все, в чем мы нуждаемся для медитации и общения, занятий йогой и тантрой, открытий наших подлинных себя и брожения по нашей духовной части мгновения, положительно, счастливо, эгоцентрично и безопасно. Понятно, таким образом, анархисты часто отвергают эти индивидуалистические решения и вместо этого сосредотачиваются на более системных подходах.

Недавно я начал изучать группы, которые идут в другом направлении: приоритезируя личностный рост и межличностные динамики, необходимые для создания сообщества. Это личное награждение "включенное наблюдение", как социальные психологи могли бы назвать это, бросило вызов моим собственным предположениям, стереотипам и привычкам и проверить мою способность быть терпеливым с новым языком, стилем и способом смотреть на себя и на мир. Хотя группа, в которую я попал, не позиционировала себя как анархистская и таким образом привлекала людей с различными политическими и аполитичными идентичностями, хотя их цели и методы значительно пересекались с анархистскими ценностями. Стремясь, чтобы вытолкнуть нас из самодовольства к новым привычкам, целям, мотивам, эмоциям, они отражали анархистские призывы переосмыслить вещи, которые мы принимаем сами собой разумеющимися о человеческой природе и иерархии, капитализме и материализме, моногамии и сексуальности. Цель, по крайней мере, для некоторых, это не просто, сосредоточиться на себе, но создание сообщества менее репрессивное и гнетущее, более эгалитарное, удовлетворяющее и только.

Усилия взаимной поддержки при стрессе, изучении и разведке, кажутся потенциально полезными, чем индивидуальная психотерапия, самопомощь или предписания гуру для внутреннего блаженства. Сеть новой культуры (www.nfnc.org), например, использует эклектичный, недогматический подход, включающий элементы гуманистической психологии, когнитивной и гештальт терапии и анализ Райха/Юнга, а также разнообразные связи и методы построения сообщества. Изучение связи между убеждениями и эмоциями, телом и бессознательным, я и культурой. NFNC создает обстановку, которая бросает вызов широко распространенным эмоциональным, поведенческим и сексуальным предположения. Из некоторых из этих исследований следуют подходы, более точно разработанные радикальными осознанными общинами в Германии (ZEGG, www.zegg.de) и Португалии (Tamera, www.tamera.org). Кроме того, некоторые психологи, использующие анархистские стандарты (Мак-Вильямс, 1985; Родос, 2008), включающие идеи экопсихологии и экофеминизма, также как дзен, даосизм и другой психологии, бросившей вызов западным понятиям сознания и реальности, я и другие (Орнштейна, 1972; Rosenberg, 2004). Это может быть невозможно "заново создать индивидуальность и, таким образом, изменить жизнь" или "создать свою собственную реальность" (Зерзан, 1994, стр. 12), но возможно узнать навыки и создавать сообщества, которые помогают нам действовать и чувствовать себя ближе к тому, что мы представляем себе возможным.

Гордон (2010) предупреждает, в несколько связанном контексте, что "такая практика и образ жизни находятся в опасности закостенения в самонацеленных субкультурах, которые отвлекают от других видов активности (например, прямое действие, пропаганда, солидарность с рабочими)", но он добавляет, что "нет никаких причин, почему они должны прийти за счет них". Маршалл Розенберг (2004), ранний сторонник радикальной терапии, чьи методы ненасильственного взаимодейсвтия используется в межличностных и политических конфликтах, разговорах о духовности, признает что

духовность может быть реакционной, если мы получим людей спокойно принимающих и любящих, что они соглашаются с тем, что они опасные создания. Духовность, которая нам нужна для развития социальных изменений это то, что мобилизует нас на социальные изменения. Это не просто позволение нам сидеть там и наслаждаться миром. Это создает качественную энергию, которая мобилизует нас к действиям. (стр. 5-6)

Я еще не исследовал духовные группы, но стоит отметить, что некоторые анархисты считают неинституциализированные религии совместимыми с анархизмом (например, А. Браун, 2007). Кеммерер (2009) указывает, что "организованные религии в каждой нации, как правило, поддерживают статус-кво, но многие религиозные учения ... поддерживают анархию" (стр. 210). Ламборн Уилсон (2010) соглашается с этим; со ссылкой на "различные виды духовного анархизма", он

предлогает не путать фашистские и фундаменталистские культы с неавторитарными духовными тенденциями, такими как нео-шаманизм, психоделических или "энтеогенных" духовностей, американской "религии природы" представленной такими анархистами как Торо, разделяющих много проблем и мифизмов с зеленой анархией и примитивизмом, трайбализмом, экологической устойчивостью, индейскимими отношениями к природе ... даже с такими фестивалями как Радуга (Rainbow) и Горящий человек (Burning Man) .... (стр. 14)

Ламборн Уилсон добавляет полезное напоминание: «любую освободительную систему убеждений, даже самую либертарианскую (или свободомыслящую), можно перевернуть на 180 градусов в жесткие догмы .... И наоборот, даже в самой религиозной из религий естественного человеческого стремления к свободе могут вытачивать скрытые пространства сопротивления "(стр. 15).

Поиск всего этого

Мильштейн (2009) утверждает, что анархический "динамизм" проистекает из того, что "люди не фиксированные существа, а всегда находятся в движении. Способность видеть всю жизнь как возможность развиваться, подчеркивает идею, что люди и общество могут изменяться, что люди и мир могут становиться больше и лучше, чем они есть"(стр. 59). Соответствующий вопрос здесь заключается в том, что психология, в любом из её терапевтического, исследовательского или альтернативного проявления, может внести свой вклад в анархистскую культуру, в которой участники живут более полноценной жизнью, работая более эффективно для мира, который обеспечит лучшую жизнь для всех.

Кромби (2008) отметил, что, в отличие от марксистской психологии (Сев, Хользкамп, Выготский), нет влиятельной анархистской психологии. Представляя такой проект, С. Браун (2008) подчеркнул, что, хотя это может показаться "просто не цель психологии расширить себя за рамки изучения личности ... модель человека, принятая в любой момент времени всегда создана в противостоящем отношении к понятию коллективного" (стр. 1). Анархистская психология "не выходит из другой модели человека, но одновременно переосмысливает личность и коллектив" (стр. 2). "Действительно, сама мысль о создании такого дисциплинарного разделения кажется враждебной анархизму. Но мы могли бы сказать, что психология в анархистской области должна воспринимать "жизнь" в качестве объекта, а не "субъекта" или "индивидуального" (С. Браун, 2008, стр. 10).

Время покажет, найдут ли анархисты за пределами академических кругов постструктуралистские и постмодернистские подходы (Kuhn, 2009, приобретение, 2011) более полезными, чем старые формы. Критический психолог Тод Слоун, пытался направить радикальных терапевтов и консультантов в направлении групповой работы по созданию сообщества, высказывая

мнение, что не нужно принимать гуманистическую индивидуальную психотерапию, и использовать это, чтобы исцелить анархистов ... Для того, чтобы спасти истины, которые похоронены в этом субъективном моменте диалектики ... и посмотреть, что там происходит в психике, как всегда, вовлекая общественный порядок, интернализацию угнетения, подавления тела и т.д. В ином случае, мы просто перейдём к работе над собой и забудем, что государство, капитализм и патриархат и т.д. являются фундаментальными проблемами. И это то место, где критической психологии необходимо сделать эту работу. (Слоун, личная переписка, 5 января, 2011)

Риск использования какой-либо конкретной формы психологии - это отстранение нас от мира вокруг. Несмотря на этот риск, я считаю, исследование стоит этого. Многие из нас могут быть более эффективными анархистами, а также более удовлетворенными людьми, если сможем противопоставить нашу непреклонную культуру повседневной психологии. Как отметил Шукаитис (2008) "Социальные отношения, которые мы создаем каждый день воображая будущий мир, не только в метафоричном смысле, но и в буквальном смысле: они действительно являются появлением другого мира, воплощенного в постоянном движении и взаимодействии людей" (стр. 3). Так мы гораздо больше можем узнать. Мы можем хотеть революции, но, как говорит Эмма, мы также хотим танцевать.

Уделение больше внимания личному и межличностному также означает, ответ тому, кто испытывает психические или эмоциональные расстройства. Мы знаем, что они, возможно и мы, часто борются в психиатрических системах, которые завалены работой, бюрократизированны, медикализированны, незаинтересованны и часто неадекватны в лучшем случае. Тем не менее, эта борьба происходит также с друзьями и товарищами. Дортер (2007) отметил, что сохранившиеся психиатрические движения "задаются фундаментальными вопросами о том, что значит быть сумасшедшим в безумном мире ... вопросами психического здоровья и безумного освобождения ... немного проясняются в работе анархистов, которые сосредотачивают внимание на этом или на способах, которыми мы создаем или организовываем себя"(стр. 8).

Привнося анархистские мнения по поводу психических расстройств, Ашер (2008) надеялся вызвать больше дискуссий о психических болезнях в наших политических сообществах и дружеских кругах, что мы можем начать предлагать поддержку самим себе и друг другу, когда мы в этом нуждаемся. Мы должны понимать, когда люди уходят прочь, потому что они не в состоянии справиться, и мы должны делать все от нас зависящее, чтобы дать им все, в чем они нуждаются. В наших якобы радикальных сообществах, психические заболевания глубоко стигматизированы и даже порой высмеиваются. Некоторые из нас не считают, что в наших самых глубоких депрессивных состояниях или наших самых безумных эпизодах, нужно обращать внимание людей на эти проблемы, если мы не будем делать этого, то никто не будет. (стр. 3)

Наконец, противодействие анархизму часто проистекает из согласия с культурно доминирующим объяснением человеческого поведения, а иногда и от индивидуального удовлетворения от успешного преодоления социальных барьеров. Полагая, что общество нуждается в сильных лидерах, сильных законах и сильные полицейских, потому что человеческие существа являются слишком испорченными, чтобы выжить без них, отражает особое понимание мотивации. Внимательное прочтение популярной психологии может помочь противостоять некоторым из этих аргументов. Развитие более критической альтернативной психологии на стыке индивидуального и общественного, может помочь нам переосмыслить, что мы способны сделать вместе.

Original (English): Anarchism and Psychology

Translation: © smoking .

translatedby.com crowd

Like this translation? Share it or bookmark!